ОСТАП
ВИШНЯ ДИЛДА
Дилда, Тимiш Iванович, такий собi є на
свiтi. Прiзвище таке в нього:
Дилда. Коли заснувався в його селi колгосп,
Дилда, Тимiш Iванович, сильно покрутив носом, - отак: круть-круть-круть! - i
сказав своїй жiнцi Салимонiї Пилипiвнi
Дилдi: - Гуртове -
чортове! Залишився тодi Тимiш Iванович
Дилда одноосiбником. Ну, що ж: одноосiбник,
коли вiн чесний, коли вiн виконує все те, що вiд чесного радянського громадянина
вимагається, - одноосiбник у нас всi громадськi права
має. Не дiйшло, значить, iще до свiдомостi
людини, що колективна, артiльна праця кориснiша, вигiднiша, - ну, й хай
собi хазяйнує окремо, - колись зрозумiє, де лiпше, - чи в
артiлi, чи в одноосiбному господарствi. Про
Тимоша Дилду ми б не сказали, що щось десь до його свiдомостi не дiйшло, - вовча
думка сидiла пiд капелюхом в Тимоша
Дилди: - А мо' воно
ненадовго? Колгоспи собi росли,
розвивалися, багатiли, а колгоспнi люди жили собi та
поживали. Дивилися колгоспники на
одноосiбника Тимоша Iвановича Дилду та
посмiхалися: - Ну, живи собi! Нам що,
дилдуй далi! Виходить, значить, що вийшло воно не на "недовго", - як
думав Дилда, - а зовсiм навпаки -
назавжди. От одного вечора, коли Тимiш
Iванович Дилда та Салимонiя Пилипiвна Дилда (дiтей у них не було) сiли вечеряти,
Тимiш Iванович Дилда говорить Салимонiї Пилипiвнi
Дилдi: -
Салимонько! -
Га? - Що, пак я тобi хотiв сказати? От
забувся! - Мо' сирiвцю
внести? - Та який там сирiвець?! Не в
сирiвцi справа! - Мо' десь
засвербiло? - Ой, засвербiло! Ой,
засвербiло! - аж скрикнув Тимiш Iванович Дiiлда. - Ох, i засвербiло ж, та тiльки
не з того боку! Замовк Тимiш Iванович
Дилда. Сопла Салимонiя Пилипiвна Дилда. У хатi було
тихо. - Салимонько! - раптом промовив ТнмIш
Iванович Дилда. -
Га? - Ой, мабуть, у колгосп записуватись
треба?! - Ой! - ойкнула Салимонiя
Пилипiвна. Пiдскочила з мiсця, пiдбiгла до печi, одскочила вiд печi, мотонулася до
мисника, од мисника до зачiпка, ухопила чомусь рогача й почала пiдважувати рогачем
лежанку. Потiм ухопила ночви, поставила на лiжу, дiжу з ночвами поставила на
помийницю, сiла сама в почви та тодi ще
раз: --
Ой! Тимiш Iванович Дилда схопився з мiсця й
несамовито крикнув: - Салимонько,
сядь! - Я вже
сидю! Одне слово, в колгосп Тимiш Iванович
Дилда й Салимонiя Пилипiвна Дилда
записалися. Вечорами вони сидiли одне проти
одного, дивилися одне одному в очi й кивали
головами. Салимонiя Пилипiвна витирала
хусточкою очi, а Тимiш Iванович скреготiв
зубами. Посидiвши отак одне проти одного,
Тимiш Iванович казав: -
Стелись! Салимонiя Пилипiвна слалася. Потiм
вони лягали спати... Не спалося. Салимонiя
Пилипiвна Дилда питала в Тимоша Iвановича
Дилди: - I чого ти не спиш,
Тимочко? -
Думаю! - По що ж ти, Тимочко,
думаєш? - Думаю, де б отих гемонських
трудоднiв позичити! I довго-довго не
засипали Тимiш Iванович Дилда i Салимонiя Пилипiвна
Дилда. Час
iшов. Колгоспи росли,
розросталися. Ох, i трудоднiв же було у
роботящих, у чесних колгоспникiв. Ой, i
трудоднiв... Та восени, було, до таких
колгоспникiв, - у кого - ой, трудоднiв! - пiдгуркочував грузовик, а на
грузовику чували, а в чувалах зерно: -
Забирай, товаришу Чесний, забирай трудоднi свої! - гукав до хазяїна шофер. - Печи
пироги та розпишись у квитанцiї! - Ой, хай
тобi щастя! - говорив хазяїн. - Ти поможи хоч
вивантажити! - Допомогти
можна! - А на пироги забiгай, будь
ласка! - I забiгти
можна! Тимiш Iванович Дилда i Салимонiя
Пилипiвна Дилда, як записалися до колгоспу, - сильно дуже почали
болiти. До непритомiї
просто! Як ото треба на роботу йти, так
Тимоша Дилду щось таке як ухопить за поперека. - Ну, нi поворухнутись,
нi нахилитись! - Отут! Ось дайте руку, я
вам покажу! Отут-отут! Ото-то-то!! Ой! Як тiльки щось важкеньке вiзьму, чи вила,
чи лопату, - воно як штриконе, - криком кричу! Баба Волосиха
казала, що важкого, боже борони! Та нащо вам - паляниця i та шкодить! Як з цiлої
починаю та ще з четвертиною сала, - штрика! Так штрика, що в очах
жовто! Я вже не знаю, що й робити. Баба Волосиха, - а вона баба тямуща!
- казала, що то якась сурйозна дуже мужеська
болiсть! Коли Тимоша Iвановича Дилду хапало
за поперека, то Салимонiю Пилипiвну Дилду, навпаки, - брало отут - пiд
грудьми: - Пiдкочується, пiдкочується пiд
груди, а потiм як придавить - гвалт! В очах у мене нiби курка зозуляста -
ряботить-ряботить, а потiм узяло нiби й розпливлося... А я й не знаю, чи я жива,
чи мертва! А потiм пiшло-пiшло-пiшло, - звиняйте, все на низ! Баба
Волосиха, - а вона баба тямуща! - казала, що то якась сурйозна дуже
женська болiсть. Сильно дуже хворiли Дилди
- i Тимiш Iванович, i Салимонiя
Пилипiвна. Одпускало їх тiльки тодi, коли
треба було до мiста їхати, - чи там яєчка везти, чи масло, чи там
картоплю... Довго тривала така у Дилдiв
хвороба. Щороку трудоднiв у них було
чимало: у Тимоша Iвановича Дилди днiв iз тринадцять, а в Салимонiї Пилипiвни днiв
не менше як одинадцять... Ну, й
що? А нiчого! Вигнали Дилдiв iз
колгоспу. I добре
зробили.
1948
|