Вакансии ведущих компаний
Все вакансии
КИЕВСКИЕ ВЕДЬМЫ. ВЫСТРЕЛ В ОПЕРЕ. ЧАСТЬ 2: ГЛАВА ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ДАША И МАША РЕШАЮТ ПОМЕНЯТСЯ МАМАМИ. - Лада Лузина
|
Главная > Современная литература > Лада Лузина > КИЕВСКИЕ ВЕДЬМЫ. ВЫСТРЕЛ В ОПЕРЕ. ЧАСТЬ 2: ГЛАВА ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ДАША И МАША РЕШАЮТ ПОМЕНЯТСЯ МАМАМИ.
КИЕВСКИЕ ВЕДЬМЫ. ВЫСТРЕЛ В ОПЕРЕ. ЧАСТЬ 2: ГЛАВА ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ДАША И МАША РЕШАЮТ ПОМЕНЯТСЯ МАМАМИ. - Скачать бесплатноГЛАВА ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ДАША И МАША РЕШАЮТ ПОМЕНЯТСЯ
МАМАМИ
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало
быть, что начало быть…»
Евангелие
от Иоанна
Маша непреодолимо боялась высоты.
Точнее, высоты боялось Машино
тело, не оставляя самой Маше выбора, боятся ей или нет.
Стоило телу приблизится к краю
высокого, Машины ягодицы исполосовывал страх, живот устремлялся вверх, разум
исчезал.
Маша боялась высоких, крутых
лестниц и глубины пролетов. Боялась перекидываться через перила балконов и до
смерти боялась смотреть с обрывов вниз…
А вот летать не боялась.
Совершенно!
Стоило ей взлететь в воздух, ее
окутывала немыслимая естественность - привычность происходящего. В глубине души
Маша всегда верила: люди способны летать! Иногда эта вера граничила с уверенностью
так близко-близко, что, стоя на балконе, она разводила руки, закрывала глаза,
ощущая: еще чуть-чуть, и она поймет, как это сделать.
И теперь, сидя на заднем седле
метлы, прижимаясь к уверенной спине Даши Чуб, подумала вновь:
«Летать так легко…
Так ПРИВЫЧНО! Как во сне». И испытала такое безбрежное, невесомое чувство
свободы, что впервые за сегодняшний день испугалась: через два дня у них заберут
эту силу, - и она, как и все на свете не-ведьмы, снова будет снова летать лишь во
сне...
Днепр – широкий и черный
остался позади.
«Редкая птица долетит до
середины Днепра» - утверждал Николай Васильевич Гоголь. Но, будучи не
птицей, а Киевицей, блондинка с фамилией Чуб перемахнула древнюю реку за пару
секунд и ворвалась в Киев Левобережный.
- Спускаемся, - предупредила Землепотрясная минут семь спустя.
Стать летчицей-космонавткой Даша мечтала не зря. Чуб была прирожденной
труболеткой!
Сделав умопомрачительный зигзаг,
она нырнула в черную расщелину улицы, и вновь взвилась вверх.
– Это не Ахматовой. Это…
- Она параллельная! - откликнулась Маша. –
Вправо!...
Дашина подруга-метла лихо перепрыгнула ряды серых крыш.
И пошла на снижение.
- А люди? – крикнула Маша. – Они ж нас
увидят!
- Они увидят зрелище, а мы – Хлеб! – сьерничала
Чуб, и, наплевав на все возможные инсульты и инфаркты, которые они могли вызвать
оптом и в розницу, пролетев мимо окон мирных граждан, снизилась на высоту второго
этажа.
- «Невидимы и свободны», - прошептала Маша слова,
сделавшие незримой булгаковскую Маргариту Николаевну.
Но литературное заклинание не
помогло.
- Вот он, наш «хлебушек»… - Чуб рулила к
«особой примете».
Машины ноги коснулись
земли.
Двухместная метла выскочила из-под
нее, ударилась об асфальт.
- Да, это тот самый дом! - Даша подобрала свой
«фаллический символ», и глубокомысленно оперлась о древко подбородком.
– Этаж, по-моему, был третий, - сказала она. - А вот окно… Ты
помнишь, какое окно?
- Горящее.
- Классная примета, – фыркнула напарница. - Ни-че, что
пока мы летели, оно сто раз погаснуть могло? О’кей. Облетим третий этаж по
периметру…
- Даш, нас увидят! Еще не поздно. Ты только
представь…
- Представила. Жуть! – кивнула та. – А варианты
есть? На метлу!
Ведьмацкий экипаж взмыл в воздух.
К счастью большая часть окон была
зашторенной, черной. Или к несчастью, - если одно из них было тем самым, успевшим
погаснуть окном, куда им предстояло попасть.
Выровнявшись, Даша
«прочертила» третий этаж.
Маша успела разглядеть голого
парня-подростка, стоящего у зеркала, к ним спиной. Мужчину за компьютером: дядя
даже не поднял головы от монитора. Пожилую семейную пару, взиравшую в голубоватый
телевизионный экран. Женщину, стоящую на табуретке, с веревочной петлей на
шее…
Больше ничего рассмотреть она не смогла, одурев от грохота.
Оглушенная пролетела сквозь окно,
болезненно приземлилась на пол, и только там поняла: со свойственной Даше Чуб
простотой, несостоявшаяся космонавтка протаранила стекло древком метлы, загремев
(в прямом смысле этого слова!) прямо в дом потенциальной самоубийцы.
Впрочем, самоубийца больше не была потенциальной - она висела. Ее лицо со страшной
гримасой корчилось в бурой петле. Чуб танцевала вокруг пытаясь обхватить висевшую
за ноги. Конечности женщины конвульсивно болтались туда-сюда, не даваясь Даше в
руки.
- Маш, помоги!!!
Ковалева с трудом собрала себя с пола.
Рука, повстречавшаяся с осколком
стекла, кровоточила, бок - обиженно ныл.
Взгляд метнулся к отброшенной
табуретке, а ум сообразил: при виде кошмарного зрелища – двух влетающих на
метле нежданных гостей, - женщина вздрогнула, и постамент вывернулся у нее из-под
ног.
Вскочив, подхватив табурет, Маша постаралась вернуть его на место. Чуб таки
удалось обхватить ноги повесившейся, и вернуть ее ступни на сиденье. Но теперь
обмякла верхняя часть - голова дамы безвольно висела в ожерелье веревке.
Самоубийца была без сознания.
- Нож! – заголосила Чуб, кое-как удерживая горизонтально
упрямую дамочку, пытающуюся задохнуться в петле - не так, так эдак!
Ковалева вобрала в себя комнату и обнаружила нужное - ножницы в стакане на
письменном столе.
Поддерживаемое четырьмя руками, тело несчастной повалилось на грязный паркет.
- Интересно, чего она вешалась? – подумала
вслух Даша Чуб.
Маша осмотрелась.
Комната казалась нежилой.
Письменный стол выбежал на середину гостиной, всюду лежали тюки, чемоданы. На полу
валялся белый журнал, оказавшийся при близком знакомстве литературным, с гордым
именем «Ренессанс». В их небесном видении женщина держала его в руках.
Ковалева подобрала издание.
Открыла его наугад.
Но журнал распахнулся сам - там,
где был научен открываться. На 89 странице, запечатлевшей то самое высосанное
жизнь лицо их спасенной…
- Анна Голенко, - прочитала студентка. – Ее зовут Анна
Голенко. Тут напечатаны ее стихи. Она - поэтесса.
- А-а-а, - поскучнела Чуб, - тогда понятно чего она вешалась.
Все поэты кончают с собой - это у них такая традиция. Вот только куда нам ее
девать? Одну нельзя оставлять. В больницу?
- Ты что! – округлила глаза напарница. - Ведь дело ж не
в самоубийце. Вряд ли Киевицы спасаютсамоубийц. Ее повешенье должно для нас что-то
значить.
- Тогда к нам, на Яр Вал? Подождем, пока
очухается.
- А если, когда она очухается, наши кошки что-нибудь скажут?
Она ж опять в обморок упадет. И вообще…
С появлением Акнир, Башня на Яр Валу перестала быть безопасным местом.
- О’кей, - приняла нелегкое для нее решение Даша.
– Везем ко мне.
- К тебе? Куда?
До недавнего времени певица и
арт-директор проживала в гримерке клуба «О-ё-ёй!», будучи изгнанной из
которой, перебралась в Башню… И ни разу еще не заикалась про наличие иного
- постоянного места жительства.
- На Десятинную, - пояснила Чуб. - Живу я там.
Правда, я с матерью жутко поцапалась. Но все равно ведь надо у нее про
родственников-ведьм выяснять. К тому же она обожает возиться с самоубийцами.
- Обожает возиться?.. – поразилась Маша.
За время их знакомства
«обожает возиться с самоубийцами» было первым информацией о Дашиной
матери.
- Ага. - подтвердила Чуб. – Мама обожает
поэтов, покончивших с собой. Она у меня знаешь кто? Маяковка!
- Кто-кто?
- Ну, знаешь, есть пушкинисты, есть булгаковеды - этих ты
точно знаешь. А она – маяковка! Всю жизнь изучает жизнь и творчество
Владимира Маяковского, на хрен никому не нужное. Я про то, как Влад Владович
покончил с собой слушала в детстве вместо сказки. Представляешь, в какой ужасной
атмосфере я вынуждена была расти?
- А ничего, что сейчас два часа ночи? – засомневалась
Ковалева.
- Конечно, ни-че. Я ж говорю, она – маяковка! Богэма.
Моя мать сроду не ложилась спать раньше трех.
*****
Дом на улице Десятинной Трехсвятительской покорил Ковалеву
своей дореволюционной основательностью.
На добротных, одетых в рыжую кожу
дверях висела медная табличка:
Профессор А.А. Чуб.
Внучка Чуб нетерпеливо вдавила
звонок - бездыханная поэтесса нависала на них мертвым грузом.
Дверь открылась мгновенно.
На пороге стояла женщина в джинсах
и старой футболке. В левой, согнутой в локте руке дымился остаток дешевой сигареты
«Прима». Бледные, белые волосы были гладко зачесаны назад. И глядя на
Дашину мать, Маша впервые осознала: ее подруга – настоящая блондинка.
Что же касается иного сходства,
лишенные краски, аскетичные черты этой женщины были настолько правильным, чистыми,
почти иконописными - что оставалось только догадываться, какая понадобилась
примесь отца, чтобы в итоге получилась Даша, с ее носом-картофелиной, эфиопскими
губами и кругло-кукольными глазами.
- Привет, ма, - угрюмо поприветствовала родительницу Чуб.
- Заходите. – Женщина посторонилась, давая им
возможность пройти.
Ни внезапный визит, ни дикий вид дочери, обмотанной простыней и увешанной золотом,
не вызвали у нее и намека на вопрос.
Киевицы спешно протащили поэтическое
тело сквозь обширный, захламленный вещами, коридор, и уложили принесенное на диван
в темной комнате, оккупированной сталинской мебелью.
- Эта женщина… - объяснилаДаша маме, кривясь. – В
общем, она кончала с собой, и мы ее подобрали.
- Просто кончала, и вы ее подобрали? – уточнила Дашина
«ма».
- Да.
- Молодцы! - сказала мать.
Маша выпучила глаза, силясь
представить, что бы сказала ей родная мама, кабы бы она приволокла в дом
постороннею женщину, которая «просто кончала с собой».
- А я – Маша, - вежливо представилась она.
- И еще, ма, у меня к тебе дело, - снова скривилась
Чуб.
- Тогда идемте на кухню. Очень приятно познакомится, Маша. Я
– Вероника. – За именем не последовало отчества. - А ты, Маша, чем
занимаешься?
- Какая разница, чем она занимается! – отчего-то
разозлилась Землепотрясная. - Она просто моя подруга.
Женщина безмятежно пропустила Дашин выпад.
Они зашли в кухню, обширную,
неухоженную, показавшуюся Маше ужасно уютной. На стене висели древние ходики, с
шишечками и надписью «45 лет октября».
- Вы не слишком голодные? – поинтересовалась Вероника,
задумчиво взирая на свой холодильник.
- Это означает, - язвительно пропела дочь, - что еды у нас,
как обычно, нет!
- Ну, бутерброд можно сделать, - спокойно заметила Вероника.
- Ладно! О’кей. Давай бутерброд. Жрать хочется жуть! Я
во-още ужасно голодная, ма! - с вызовом заявила Даша.
- Значит, три бутерброда, - резюмировала мама.
Чуб страдальчески закатила
глаза.
- Так вот, ма, о деле, – начала она, ощетинившись как
еж. В каждом ее слове топорщилась цыганская иголка.
- Да, доченька.
- У нас в роду были ведьмы?
Дашина мать замерла с батоном и палкой колбасы в руках. Но то, что в первый,
ошибочный миг Маша приняла за удивление, оказалось лишь персональной манерой
Вероники глубоко и серьезно задумываться.
- Насколько я знаю, нет, - так же спокойно сказала она после
секундного размышления. – А что, очень надо?
- Вот так! – Даша резко придушила пальцами шею.
- Твой дед по отцу написал книгу о ведьмах.
- Я знаю, - невежливо оборвала мать внучка Чуб. – А чего
он ее написал? Может, я ведьма по папе?
- То-то и оно что нет. – Женщина начала резать хлеб.
– Ты ж знаешь, мы с твоим дедом были большими друзьями. И я помню, как он
жалел, что в его роду нет ни одной ведьмы, и узнавал: не было ли их в нашем? Он
всю жизнь собирал информацию о киевских ведьмах, и естественно, ему, было б
интересно… Но твой дед очень гордился, что ваша фамилия Чуб – самая
что ни на есть гоголевская. В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» козак
Чуб – отец той самой Оксаны, которая послала Вакулу за чаревичками
«как у царицы». А сам Вакула, по Гоголю, сын ведьмы Солохи… И
если Вакула с Оксаной поженились, их дети бы были ведьмацкого рода.
- Чуб – девичья фамилия! - резанула внучка. -
Оксана б ее все равно поменяла. И во-още литературной родословной не бывает.
Спасибо. Помогла! Толку от тебя! – Даша чуть не плакала.
- Даш, зачем ты так? – не выдержала Ковалева.
- Не обращайте внимание, Машенька. – Вероника поставила
пред ними деревянную доску с нарезанными большими, грубоватыми кусками
расхристанными бутербродами, и включила электрический чайник. – Обычное
несовпадение характеров.
- Обычное несовпадение? - Чуб почему-то обижалась все больше и
больше. – Да ты никогда, никогда меня не понимала! Ты даже не слышишь, что я
тебе говорю. Тебе на меня плевать. Дома я. Ушла из дома. Тебе все
равно.
И Маша вдруг догадалась: именно
совершеннейшее спокойствие Вероники и выводит Дашу Чуб из себя.
Дашу выводит то, - что мать, ну
ничем нельзя из себя вывести!
- Ты - взрослый, самостоятельный человек, и имеешь полное
право жить, где и как ты хочешь, - высказала свое родительское мнение Вероника. -
Если же ты хочешь поговорить о наших взаимоотношениях, для этого не обязательно
провоцировать скандал. Я знаю, у тебя такой характер. Эмоциональный. Тебе легче
сказать наболевшее в виде крика. Но я еще раз повторяю: ты можешь сказать мне
совершенно все в спокойной форме. Я тебя пойму.
- А-а-а-а-а-а!!! - взвыла Чуб. – Вот видишь,
видишь! - Обернулась она к Маше. – С ней совершенно невозможно
разговаривать!
Маша, однако, видела совсем другое:
- Даша, но у тебя замечательная мама…
- Вот! Все так говорят! Все! – пришла в отчаяние дочь.
– Замечательная! Да она хуже всех самых ужасных мам!
- Даша, - еле слышно спросила Маша, - ты мою маму
видела?
- Да твоя в сравнении с моей – ангел-ангел! Нет, намного
лучше, чем ангел - нормальный человек! Если бы у меня была такая мама, как у
тебя… Тебе нравится моя? О’кей! Решено! Давай махнемся, не глядя!
Мама, ты слышала, мы с Машей решили обменяться мамами? – с надеждой объявила
она. - Я пойду жить к ее маме. А Маша будет жить с тобой.
Ее надежды не оправдались.
- Хорошо, пусть Маша поживет у нас. - Вероника подсунула
дочери чашку с чаем. – Я заварила, как ты любишь, с мятой. Ешьте. А я пока
пойду посмотрю, как там ваша несчастная… Кстати, как она пыталась покончить
с собой?
Женщина с удовольствием закурила.
- Она вешалась! – рявкнула Даша. По ее округлым щекам
ползли длинные слезы.
- Вешалась? – восхитилась Вероника. - Как Марина
Цветаева!
- Да. И она тоже поэтесса!
- Тогда понятно, почему она решила повеситься. Быть поэтом
– это практически невыносимо.
Даша демонстративно заткнула ладонями уши, открыла рот и издала невыносимый и
долгий крик.
Мать любовно погладила дочь по стокосой макушке, улыбнулась Маше, и вышла из
кухни.
В кармане у Чуб закричал конкурент - продолжая орать, та изъяла мобильный,
сморщилась, глядя на высветившийся номер и обиженно заглохнув, нажала кнопку.
- Да, Катя! – гавкнула она. – Да, загорелось.
Какая-то тетка пыталась повеситься и мы ее спасли…
- Тетка пыталась повеситься? – различила Маша далекий
Катин голос. – И что нам это дает?
- Может, че-то и дает. Мы не знаем. Она пока
спит.
- Ну, так будите ее и выясняйте скорей! У нас через два дня
Суд. Оно нам надо…
Даша сбросила вызов и презрительно засунула трубу обратно в карман.
- Вот видишь, видишь! – слезливо проскулила она. –
У нас через два дня Суд. Моя жизнь висит на волоске, а моя мать отказывается мне
помочь!
- Послушай, Даша…
Машу смущало непродуктивное
поведение подруги, и она из-за всех сил пыталась нащупать узел, развязав который
Землепотрясная смогла бы взглянуть на свою мать адекватно.
– Твоя мама, - осторожно спросила Ковалева, - она
всегда была такой?
- Всегда! – с готовностью засвидетельствовала
Даша. – Она никогда мне ничего не запрещала. Никогда не ругала. Даже когда я
пьяная приходила. Даже когда я парней приводила. Даже когда я не приходила вообще!
С таким воспитанием я могла вырасти кем угодно: алкоголичкой, наркоманкой,
блядью…
- Но ты же выросла собой, - сказала Маша. – И ты
очень… очень необычная. Я только сейчас поняла, чем ты отличаешься от всех
нас, - и от меня, и от Кати. Ты – свободна. Я не про то, что тебе все
разрешали. Ты свободна внутри самой себя.
- Знаешь, - Даша вскинула на подругу злые глаза, - а я
только сейчас поняла. Ты кошмарно похожа на мою мать!
- Забавно, - сказала Маша, подумав. – Я только сейчас
поняла. Ты очень похожа на мою.
*****
В окне уже серебрился рассвет, когда
два голоса размеренными толчками вытянули Машу из сна.
Даша спала на соседней кровати,
открыв рот.
Маша села. Прислушалась.
- Поэзия сейчас никому не нужна, - посетовал женский голос.
Несоразмерно громкий, хриплый,
обличающий – существующий вне дня и ночи, пространства и времени, жизни и
смерти.
Именно такой голос и должен был
быть у человека, вернувшегося в мир из небытия и неуверенного: а стоило ли ему
возвращаться?
- Да, поэзия нынче не в моде, – поддакнул ей
умиротворяющий голос Вероники. - Вот раньше, до революции, поэтам поклонялись, как
сейчас эстрадным звездам… На их выступления собирались толпы. Когда на
сцену выходил Северянин, купчихи срывали с себя драгоценности и бросали к его
ногам. Барышни держали на прикроватных столиках портреты Александра Блока и
целовали его лик перед сном. В поэтов влюблялись, травились из-за любви к ним
серными спичками… На них молились. Не актеры, не певцы – поэты были
истинными властителями душ!
- А теперь стихи никто не печатает, - сказал голос
повесившейся.
- Более того, даже напечатанные - их никто не читает, -
добавила Дашина мать. - Собственно, поэтому издателям и не выгодно печатать
поэзию.
- А нам всем что, повесится? – В голосе повесившейся
закричала истерика.
- Вы… поэтому? – прочувствованно спросила ее
Вероника.
- Да, – обрубил ответ голос. - Но вы все равно не
поймете.
- Отчего же?
- Вы скажете, я сумасшедшая! – Голос стал рваным и злым.
- Вы считаете, если поэтесса, так обязательно ненормальная.
- Конечно же, вы - ненормальная, - убежденно уведомила ее
Дашина мама. – Разве вы соответствуете среднестатистической обывательской
норме? Обыватели - не становятся поэтами.
- Правильно! Они становятся неудачниками! - гадливо скривился
глас поэтессы. – Я – неудачница. Как и все мы, - киевские литераторы.
Мы можете назвать хоть одного знаменитого поэта из Киева?
- Александр Вертинский.
- Да какой из него поэт?! –оскорбился голос.
- Вы правы, поэзы Вертинского – отдельный жанр. Но можно
назвать писателя – Михаил Булгаков.
- Он уехал в Москву, – отсек голос повесившейся
кандидатуру любимого писателя Маши. - В Киеве он не написал ни строки. Ни одной!
Знаете почему?
- Не знаю, - признала Вероника.
- Потому что, с тех пор, как отсюда вывезли наш талисман
– нас лишили силы! - загробным голосом изрекла поэтесса. - Мы немощны.
Мы немы. Никто не слышит нас, что бы мы им не кричали!
То было преувеличением.
В данный момент Сейчас ее
голос гремел на всю квартиру, как телевизор, включенный на максимальную громкость.
Маша недоуменно покосилась на Чуб, поражаясь крепости ее сна.
- А что это за талисман? – вежливо поинтересовалась
Дашина мама.
- Вы все равно не поверите. – Поэтесса опять попыталась
отползти вглубь себя.
- Поверьте, - заверила ее Вероника, - я вам
поверю.
– Вы верите в мистику?
- Я – литературный критик, - не без гордости
представилась мать-маяковка. – Можно ли не верить в мистику судеб, изучив
творчество писателей и поэтов? Их стихи – полны пророчеств! Их жизни - полны
мистических совпадений. Взять хотя бы того же Влад Владовича Маяковского. Побывав
в Киеве, он… написал о нем несколько презрительное стихотворение
«будто в гости к старо-старой бабушке, я вчера приехал в
Киев»…
- А что вы думаете об Анне Ахматовой? – перебила ее
поэтесса.
- Я не ее поклонница, - суховато ответила перебитая. - Но,
безусловно, отношусь к ней уважительно.
- И зря! – визгливовскрикнул голос. - Потому что она
– воровка! Она все украла! Все свои стихи…
- У кого? – изумилась критикесса.
И в ее вопросе набатом прогремел
неподдельный - профессиональный интерес.
- Давайте-ка, я лучше расскажу все с самого начала, -
предложила поэтесса, явно почуяв, что отыскала, наконец, своего идеального
слушателя. - Месяц назад мне попалась в руки книга «Украинская
ведьма».
- Профессора Чуб?!
- Откуда вы знаете?!! – вздрогнул голос
рассказчицы.
- Ее написал мой деверь. Отец моего бывшего мужа. Вы сейчас в
его квартире. Умирая, он завещал ее не мужу, а внучке и мне. К слову, именно его
внучка, моя дочь Даша спасла вас сегодня.
- Боже мой! – заголосила повесившаяся. –
Еще одно совпадение! Теперь я знаю, вы поверите мне. Быть может, даже поможете.
Это не может быть просто случайностью. Это знак!
Маша выпрямилась: кричавшая была совершенно права – случайностей не
существовало в природе.
И Киевица Ковалева встала с
кровати и на цыпочках пошла в коридор, страшась упустить хоть
полслова.
- В книге отца вашего мужа я прочла способ узнать судьбу. - От
нетерпения голос повесившейся глотал буквы и слоги. – Способ прост. Если, в
течение дня вы три раза подряд услышите или прочтете одно и тоже слово, -
задумайтесь, что вам хотят сказать свыше? Естественно, речь идет не о
«спасибо», «пока». Но если три раза за день три разных
человека поминают, к примеру, Севастополь, - возможно, вам стоит съездить
туда.
- Думаете, стоит? – спросила Вероника, точно размышляла:
не пора ли ей спаковать чемоданы и рвануть в город русских моряков.
- Уверенна, - железобетонно сказала поэтесса. – Стоило
мне прочесть книгу вашего деверя, на следующий день мне три раза подряд
встретилось слово «Лото». Я сразу купила билет. И что вы думаете? Я
выиграла!
- Выиграли?!
- Да!
- Что?
- Представьте себе, машину! И не говорите мне, что это
совпадение!
– О, нет, - проговорила Вероника. - Машина - не
совпадение. Это достаточно увесистый факт.
- Правда, потом я ее продала, и на эти деньги разменяла
квартиру. Но это уже не важно… Точнее – как раз это и есть самое
важное! Я купила квартиру на улице Анны Ахматовой. Въехала туда вчера. Попыталась
разложить тюки с вещами и нашла среди них старый номер журнала
«Ренессанс». В 1989 году нем были напечатаны мои стихи. На 89-ей
странице! – подчеркнула повесившаяся с жирным значением. – Я
принимаюсь перечитывать их, как вдруг… Журнал падает из моих рук, и
открывается на статье «Ахматова в Киеве»! И знаете, как начинается эта
статья? «Анна Андреевна Ахматова (настоящая фамилия Горенко) родилась на
знаменитую Иванову ночь 1889 года...» Вы понимаете? 1889-го?
- Пока не понимаю, - честно призналась литературная
мама.
- 89-ть! – повысила голос поэтесса. - Номер моей
страницы! Что вы скажите на это?
- Даже не знаю.
- Потому что вы не знаете, ЧТО было в той статье! –
Голос повесившейся стал угрожающим, обещающе-интригующим. - Будучи пятилетней
девочкой, Анна Горенко, гуляла с бонной по киевскому Царскому саду. И нашла там
золотую булавку в виде лиры. И бонна сказала ей: «Ты непременно станешь
великой поэтессой!»
- Интересно. Я не знала об этом.
- Я тоже. Это малоизвестный факт. Но меня озарило! То была не
просто булавка! Лира – талисман! И Анна Горенко вывезла его из Киева. Не
смотря на свою украинскую фамилию, она не стала украинской поэтессой. Она стала
Ахматовой…
- Исключительно потому, - пояснила поэтессе литературная дама,
- что отец Анны не хотел, чтоб она печатала под его фамилией свои декадентские
стихи. Быть поэтессой считалось не вполне приличным, и
он попросил не срамить его имени. «И не надо мне твоего имени», -
сказала она…
- Не важно! – в запале выпалил голос. - Важно, что она
стала первой! Первой признанной женщиной-поэтессой России! Единственной в своем
роде. Наш талисман - Лира дал ей силу. И эта сила ушла от нас! Ее исчезновение
обесточило всю нашу литературу. В том числе и меня. Потому что это был мой
талисман… Его должна была найти я. Я – избранная!
Избранная!
- Почему именно вы? – не осмыслила Вероника.
- Да потому, - закричала поэтесса, - что я - Анна Андреевна
Голенко. А она – Анна Андреевна Горенко. Намек более чем прозрачный! Она
пошла в гору, а я осталась голой. Потому что она меня обокрала! Обокрала еще до
моего рождения. Теперь мне ничего не светит… Я обречена. Как и все мы,
пишущие здесь, - не нужные, не интересные, чьи стихи никто не хочет, не только
печатать, но даже слушать. Вот почему в Киеве никогда не было и ни одного Великого
писателя. Ни одного Великого поэта! И не будет. Этот город мертв для литературы!
Даже ваш Вертинский начал писать свои поэзы только тогда, когда отсюда сбежал.
Есть только два выхода: либо уезжать отсюда, либо сдохнуть! Но мне некуда
ехать… Улица Анны Ахматовой – мой последний рубеж.
- Но подождите, - деловито прервала ее Дашина мама.
– А как же третье упоминание Анны Ахматовой? Первое – улица. Второе
– статья. Ведь, исходя из теории моего деверя, должно быть и третье
совпадение.
- Должно, - согласилась Анна Голенко. – И,
конечно же, было. Вчера вечером мне позвонила моя дочь, из-за которой мне и
пришлось разменять квартиру. Она позвонила, предложить мне работу. И кем, кем?
Торговать косметикой в метро! «В конце концов, - сказала она мне, - в
тяжелые для нее времена даже Ахматова торговала на базаре селедкой. А, кроме
того, мама, - ты ж не Анна Ахматова!»
*****
- Брошь в виде лиры? – Даша агрессивно почесала нос.
– По-моему это полная бредятина! То есть, - пояснила она, - быть
может, Ахматова и нашла какую-то брошь. Я, например,в детстве нашла золотое кольцо
на Владимирской горке. Потом продала, ну когда выросла, жутко деньги были нужны.
При чем за бесценок, так жалко… О чем я?
- Об Анне Ахматовой.
- Да. Мало ли, кто чего где нашел! Эта поэтесса - точно
двинутая. Не была бы двинутая, не полезла бы в петлю из-за такой ерунды. Сама
придумала. Сама расстроилась. Сама повесилась. Скажешь, нет?
- Скажу, что, скорее всего, ты права.
Чуб довольно кивнула (она любила быть правой). И продолжила потрошить платяной
шкаф.
Маша наморщила лоб - выводы
сделанные из теории трех совпадений несостоявшейся самоубийцей А. Голенко, и
впрямь мнились слишком надуманными.
– И Анна Андреевна – жутко распространенное имя и
отчество. – Даша придирчиво рассматривала кожаные шорты, больше походившие
на стринги-трусы. - И Горенко-Голенко – не аргумент! Если прошерстить
киевскийадресный стол, можно найти десяток Голенко, двадцать пять Горенко и
двух-трех полных тезок - Горенок Анн Андреевн. И все это ровным счетом ничего не
значит.
Вот только что-то в дурацкой ночной истории цепляло Машу своей настоящестью.
- А я вот о чем не спала сегодняшней ночью… -
Землепотрясная, кряхтя, пыталась влезть в свои старые шорты - То, что мой Ян не
демонстрирует тебе свое отношение ко мне тоже не означает, что он относится ко
мне, так же как и к тебе! Скажешь, я не права? – Шорты сопротивлялись.Но
Даша не сдавалась и победила.
– Но все-таки брошка была в виде Лиры, - с сомнением
сказала Маша.
- Да хоть в виде черепе и костей, чего из того? –
отбилась Землепотрясная Даша. – Да и была ли она во-още? Может, это такая
себе легенда семейная - родичи Ахматовой потом придумали, когда она поэтессой
стала, чтоб было чего журналистам в интервью рассказать… Или она сама. Она
вообще была жуткой обманщицей. Вот уж, кто умел себя распиарить, так это Анечка
Горенко…
Чуб подскочила к зеркалу, и показала ему свою попу.
Шорты врезались в ягодицы,
оставляя нижнюю часть открытой на обозрение.
Однако в пониманье певицы, одежда
существовала отнюдь не для того, чтобы что-то скрывать. А одеваться хорошо, в ее
понимании, означало - так, чтобы оборачивались все прохожие.
Ныне же следовало расстараться
особенно…
- ОК! Сзади полюбят, спереди привыкнут! –
глубокомысленно изрекла Даша Чуб. - Так когда мы сегодня с Яном
встречаемся?
- Но в Киеве, действительно, не было ни одного большого
писателя. Ни одного большого поэта, - продолжала сомневаться студентка
исторического факультета. - За всю его историю.
- Не было, - подумав, покивала косами дочь литературного
критика. – Но ты так рассуди: а при чем во-още к Лира к Киеву? Лира - это ж
типа из древней Греции.
- Логично.
- Остынь! Куча народа находит всякую хрень. Куча народа
вешается. Здесь даже нет ничего мистического. - Вид сзади Дашу удовлетворил.
Оставалось подобрать умопомрачительный верх.
- Если бы в этой истории не было ничего мистического, нас бы
туда не позвали, - аргументировала Ковалева.
- О'кей, - немедленно отыскала лазейку Землепотрясная,
обладавшая ярко-выраженным талантом к спорам. – Анна Голенко верила в
мистику, и ее мистицизм ее доконал. Поэтому ее проблема, как бы подпадала под нашу
парафию…
- Я поняла! - озарило Машу. - Теория твоего дедушки
Чуба! Теория повторяющихся слов. Это же правда! Так с нами общался Город, когда мы
были совершенно слепыми. Он постоянно подбрасывал нам подсказки. Он нас направлял.
Все вокруг указывало нам путь - название спектакля на афише, статья в
газете…
Внучка Чуб принялась чесать нос.
Именно благодаря статье в
случайной газете, принесенной ветром и прибившейся к Дашиным ногам, Дашины ноги и
отправились в «Центр колдовства», где умирающая Киевица
Кылына…
- О’кей. И чо из того? – заняла оборону ярая
спорщица. - Это означает лишь то, что мой дедушка – был умный
парень.
- Нет, - оспорила упрямая Маша. – Это означает, что
кто-то специально подводил Анну Голенко к подобному выводу.
- Вот и прекрасно, - сделала нелогичный вывод певица. –
Вот мы и поняли в чем колдовство. Кто-то подводил эту тетку к самоубийству, но мы
вовремя вмешались, и спасли ее.
- Но кто этот кто-то?
- Какая разница? – резанула Даша воздух рукой. –
Пойми ты, Голенко - это полный голяк! Я задницей чувствую. - Для убедительности
Даша выпятилаупомянутое место и похлопала по нему рукой. - Какая-то
третьеразрядная поэтесса, возомнила, что ее обокрала Анна Ахматова, и решила
покончить с собой… Хренотень и графоманские бредни! – Она
отвернулась.
Ибо было понятно: никакая это не
хренотень. А нечто важное и значимое, что они по ничерта-незнанию просто не
способны понять.
Иначе, зачем бы на небе загорался красный огонь?
- Но иногда твоя задница все же ошибается, - сказала
Маша.
- Ну, она, конечно, не Господь Бог, - капитулировала Чуб.
Выдернув из шкафа украинскую
вышиванку-сорочку, она прикидывала ее на себя.
|
